- Пойдем, - сказал Сарвар. - Закрывают уже.

Они поднялись после того, как погасили огонь. Стало холодно, лужи прихватило морозцем, улица, освещенная луной, была светлая и совсем пустая.

- Уезжай сегодня.

- Это еще почему?

Аждар повернул к бульвару и долго шел вдоль берега, не отрывая глаз от моря, потом сказал:

- Не выйдет из тебя торгаша.

- Я и не собираюсь торгашом быть!

- Чего ж тогда приехал?

- Я ж говорил. Погулять. В Ленинград съездить!

- Погулять... Я тоже приехал погулять. До сих пор гуляю.

- Сравнил! Я ж казенных денег не крал!

И тут из Аждаровой груди вырвалась такая жуть, такой ужас... Он скрючился и всем телом навалился на железные перила. Он кашлял, хрипел, задыхался, а Сарвар стоял рядом и ругал себя за то, что сказал. Аждар с трудом разогнулся. Говорить он был не в состоянии. Стояли, смотрели на море... Ночь была лунная, луна остановилась как раз посреди неба, и в ее ярком свете холодным огнем горело море.

- Обиделся? - огорченно спросил Сарвар.

- Нет, - ответил Аждар, - я не обиделся. - И опять начал кашлять. - Это все те деньги душат, - с хрипом выдавил он из себя. - Три тысячи проклятые. Здесь стоят, в глотке! Душат меня, жизнь мою отнимают. Думаешь, я не хотел вернуть? И деньги в руках бывали. Сначала не решался, совестно вроде как-то, а когда решился - поздно уже. Последние пять лет и не, бывает у меня таких денег. Запросто мог бы иметь. Не хочу. Нету желания, сердце не принимает. А сердце - это такая штука...

Потом уже разговор пошел спокойный;

- А чего ты с этими деньгами удрал?

- Я с ними не удирал.

- А как? Украли у тебя их?

- Никто не крал.

- А чего ж тогда?

- Да это все Али-оглу... Он ведь в лавке торгует, недостача у него вышла, три тысячи. А я дочку его любил, Сону, очень я ее любил и сейчас люблю, чуть не каждую ночь снится...