Первый стенд занят фотографиями; их тут добрых два десятка, но взгляд сразу же выхватывает главное.

В окружении офицеров и нарядных дам стоит босой, в холщовой неподпоясанной рубахе и холщовых штанах старик. У него седая окладистая борода и слившиеся с ней белые усы, красивый большой лоб. Офицеры и их спутницы улыбаются, старик смотрит куда-то вдаль - без улыбки, сдержанно, и, наверно, поэтому его лицо кажется самым интеллигентным и одухотворенным...

- А вот тут письма, - говорит Карл Леонхардович.

Я горячо прошу:

- Карл Леонхардович! Разрешите, я все это сам посмотрю.

Он коротко кивает, впервые в его голубых глазах мелькает улыбка.

- Ладно. А я пока в село схожу - нужно мне...

Он добавляет что-то еще - о ключе и кофе, но я уже не слушаю.

Все эти пожелтевшие фотографии, дипломы с двуглавыми орлами, листки тетрадей, исписанные мелким четким почерком, обладают, оказывается, удивительной особенностью. Они воскрешают минувшее, говорят живыми голосами - ощущение времени снова сглаживается. Чтото, было оборванное, прочно восстанавливается.

...Нет, царские чиновники не вернули старому садоводу сына. Ворочаясь долгими бессонными ночами на постели, усталый, начавший глохнуть и слепнуть старик горько недоумевал. Как же так? Свое большое, трудное дело он задумывал не для себя. Так почему же никто не хочет помочь? Неужели нет таких людей, кто понял бы его?..

Были, оказывается, такие люди.

В семнадцатом году разряженную губернскую знать, по воскресеньям заполнявшую чудесный сад, сдуло словно ветром.

Однажды под вечер в сад приехали необычные посетители - загорелые плечистые люди в баражьих папахах, с громоздкими деревянными кобурами поверх шинелей и кожанок. И что самое удивительное - заявились зимой, раньше в такую пору сюда и дороги не знали. Они обошли сад, поговорили, на прощание крепко пожали старому садоводу руку.

- Береги, отец, сад. Это - народное добро.