Вторым пунктиком были аллюзии, намеки.

После войны, года за два до ареста, приохотился Башуцкий к историческим сюжетам. Пописывал, публиковал. Знакомые историки охотно отдавали неофита литераторам; литераторы еще охотнее уступали неофита историкам. Башуцкому хотелось именоваться красиво - новеллист, эссеист. Да тут как назло подоспел скуловоротный аврал. В борьбе с тлетворной иностранщиной не щадили терминов, оскорбительных для нации. Ну, вроде "безе", что в переводе с французского - "поцелуй", а в кондитерском ассортименте - пирожное. Правда, когда Башуцкий выполз из лагерей, в свободном полете витало слово "реабилитация". Конечно, следовало бы говорить по-русски "восстановление чести и достоинства", но это уж звучало бы совсем дико и чуждо. Короче, ничего, кроме "очеркист", к тому ж, увы, схожего на слух с "чекист", Башуцкому не оставалось.

Милий Алексеевич и теперь, после лагеря, пробавлялся историческими сюжетами, и притом в самом благонамеренном духе. Дух сей требовал отсутствия аллюзий. Они, однако, выскакива-ли, как моськи из подворотни. Два случая в особенности подтверждали необходимость бдительности.

Однажды изобразил Башуцкий состояние человека в час жандармского обыска. Получилось недурно, да вышло дурно. Сосков, назначенный в редакторы из топтунов, грянул: "Это что?! Это о себе, что ли?!" - тут и блеснули нашему очеркисту браслеты-наручники.

В другой раз цитировал он журнал "Русская старина", а именно: огромная, уродливая Тайная Канцелярия высилась на Лубянке. Добро бы огромная, а то и уродливая! Редактор Кротов покосился на Башуцкого, как на провокатора Азефа, Башуцкий устыдился - ах, черт дери, чуть было человека под монастырь не подвел.

Опять и опять обнаружилась связь с т. Сталиным. Это ж он, Лютый, объявил исторические параллели рискованными; не для науки, конечно, а для тех, кто на параллели отваживается. Да и т. Мао шутил зловеще: обращение к историческим сюжетам как род антипартийной деятельности - это неплохо придумано.