Верочка Скалон при всей душевной гибкости и самостоятельности была прежде всего дочерью своего отца. Генерал от кавалерии Скалон, военный историк, председатель русского военно-исторического общества, пользовался репутацией тонкого и строгого ценителя искусств, в первую очередь музыки. В его доме бывали известные петербургские композиторы и музыкальные критики. Своей репутацией генерал был прежде всего обязан тем, что ни в одном из здравствующих композиторов не признавал не только гения, но даже таланта. Надо было покинуть земную юдоль, чтобы генерал Скалон с тонкой и меланхолической улыбкой признал в покойном известные способности. Куда охотнее генерал хвалил исполнителей, хотя считал всех их людьми второго сорта в искусстве, чистыми виртуозами, а не творческими личностями. Конечно, Верочка, принадлежавшая к другому поколению, не разделяла крайностей отца она отваживалась восхищаться Чайковским и отдавать должное Римскому-Корсакову, но унаследовала отцовский скепсис в отношении консерваторских сочинителей музыки. Впрочем, в этом вечернем разговоре самым неважным для нее было, какую музыку сочиняет Сережа Рахманинов.

Труден все же оказался для них этот нежданно-негаданный прорыв в откровенность. Наступила та мучительная пауза, когда в неловкости, напряжении и неясности выводов не только утрачивается сближение, но люди отодвигаются друг от друга дальше, чем были.

И они обрадовались, услышав громкий голос госпожи Скалон:

-- Дети!.. По домам!..

И тут Сережа спас и вознес этот вечер.

-- Психопатушка! -- сказал он прежним легким голосом. -- Мы так хорошо поговорили. Давайте выпьем нашего вина за дружбу.

- Давайте! -- сразу все поняв, воскликнула Верочка.

Сирень теснилась у них за спиной.

-- Вам какого? -- спросил Рахманинов.

-- Белого!

-- Пожалуйста. - Он склонил к ней тяжелую влажную кисть. -- А я предпочитаю красное. -- Он шагнул к соседнему кусту. - Ваше здоровье, Вера Дмитриевна!..