- Земля картошку родит, а не ученых, - сказал профессор, и Мурсал опять улыбнулся.

- Горизонты науки широки. И орлам парить, и воробьям порхать - всем места хватит...

- А ты случаем стихи не пишешь? - профессор уже не скрывал раздражения.

- Нет, - учитель Мурсал растерянно поглядел на него. - А что?

- Так, пришло в голову. Потому что поэты эти все вздор пишут. Лично я на горизонте ни орлов, ни воробьев не видел.

- Так я в переносном смысле...

- Уроки тоже в переносном смысле даешь?

- Хи, хи... профессор... Я же по средним векам...

- А этого, - профессор кивнул на мальчика, - по каким векам пустить собираешься?

- Это как посоветуете, профессор.

- Я так посоветую: чем такой историк, как ты, лучше совсем не надо!

И опять учитель Мурсал улыбнулся; странный он человек, этот учитель Мурсал.

- Я понимаю, почему вы так, профессор... Мечеть имеете в виду... Так ведь памятник же, охранять обязаны, в порядке содержать...

- А очаги культуры - не обязаны?

... Была та же веранда, тот же стол и бумажка под скатертью... Туту-ханум, как всегда, хлопотала у электрической плитки, готовила долму и, как всегда, то и дело появлялась на веранде - не дай бог, у мужа подскочит давление. Хлеб в вазе, как всегда, накрыт был салфеткой. На краю неба светились те же фиалковые облака. И женщины так же мыли у родника посуду и лепили кизяк на стене. Девочка еще не приехала, но места, где она любила бегать, всегда были у него перед глазами: вот тут она стояла, тут перепрыгнула через арычок, тут упала, ушибив коленку... Даже деревья, в которые она швыряла камешки, были особенные, отличные от других...

"С ТЕБЯ ПРИЧИТАЕТСЯ, ДЯДЯ!.."

Кроме Мурада, сына родной его сестры, у профессора Джемшидова было в деревне лишь несколько дальних родственников, и родственники эти обслуживали профессора в его ежегодные наезды; мыли посуду, пекли хлеб, носили с родника воду. Зимой они приглядывали за профессорским домом, весной перекапывали огород, а в остальные времена года расхаживали по улицам, гордые от сознания своего родства с профессором.