Макеич пыхает горьким голубым дымком, кашляет, разгоняет дым ладонью.

— Читал я где-то в умных книгах, слышь, в древней стране Египтии, значит, корова священной животиной почиталась. Не просто тебе тварь двурогая, бессловесная, а богиня! Не дураки, значит, в Египтии жили, понимали, что куда. Слышь, богиня! Радость и счастие дарует человеку буренка… Так вот, клевер-люцерна!..

Проходят марфинские «богини», раскачивая легким выменем, уезжает следом Макеич со стулом на спине. Остается над улицей сладкий запах парного молока, остаются копытца в земле, вода в копытцах и синие кругляшки неба в воде.

Вовка опирается на калитку, смотрит на Вику, ковыряет свежие царапина на руках.

Слышь, Заяц, айда ввечеру на Учу!

А у меня папа вечером приезжает! — кричит Вика черезулицу.

А и не очень-то хотелось, — равнодушно отвечает Вовка, но не уходит. — А Борька опять яблоки таскает…

Вика смотрит вдоль улицы. Под яблоней у колодца стоит порожняя двуколка, задрав кверху оглобли. Борька, козленок, пятится от нее, разбегается, стуча копытцами, бежит по оглобле, хватает зубами зеленое яблоко. Двуколка мягко опускает его на землю и опять зарывается оглоблями в листву.

Борька громко хрустит яблоком, блаженно моргает белыми ресницами, трясет редкой бороденкой, в которой застряли яб-лочные крошки. Оглядывается на ребят, подмигивает и вдруг затягивает дребезжащим голоском: «Алла-алла-алла!»

— Алла-алла-алла! — кричит муэдзин с минарета.

Вика приоткрывает один глаз и тут же крепко-крепко зажмуривается. Но уже нет подмосковной деревни Марфино. В зажмуренных глазах разбегаются огненные круги африканского солнца. Заунывно кричит муэдзин в Замалеке. Просыпается Каир.

Вика нехотя открывает глаза. Солнце пробивается сквозь жалюзи и узкими полосами лежит на полу; на ковре, на подушке. В большой пустынной комнате две кровати — большая и маленькая, Викина и Мишуткина.