— Не все, — говорит вдруг Андрюшка Чубенидзе.

Он сводит к переносице густые черные брови и среди шума и гама негромко повторяет:

— Нет, не все. Третий класс замирает, обернувшись к Андрюшкиной парте.

— Встань, Андрей, — говорит Валентина Васильевна. — Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать… — от волнения Андрюшка начинает говорить с акцентом. — Вот здесь кричали, что пионер все делает сам. И еще, что мы не просто так, а пример советских людей… А какой же пример Лисицына, если она Махмуда за кукурузой гоняет?

— Вот это да! — только и говорит Пустовойт.

Витька присвистывает. Все умолкают, глядя на Светку. Даже под обгоревшей красной кожей Светкиной физиономии видно, как она покраснела.

— Неправда! — кричит она. — С чего ты взял?

— А ты сама говорила, — отвечает Андрюшка, упрямо глядя в парту.

— У нас такого не было, — крутят головой братья Геленжевские.

— Ребята, — Валентина Васильевна сама растерялась, — кто живет в одной колонии с Лисицыной?

Вика молча поднимается за партой.

— Вика, это правда?

Теперь все смотрят на нее, ждут ответа. И Саша Пустовойт смотрит, и Андрюшка, и Геленжевские, и сама Светка смотрит.

Светка проходу не даст, если правду сказать. И так вредная, а уж теперь… Но ведь Вика ей говорила, что нехорошо так делать. А Светка что ответила? Что Махмуду за это деньги платят.

Пионер не должен врать.

— Правда, Валентина Васильевна.

— Нечего ей в пионерах делать! — кричит Витька. — Пускай галстук домой несет!

— Буржуйка!

Светка ревет, размазывая слезы кулаками.

— Я не гоняла! Я попросила! Один только раз. Я больная была, а он сам предложил. Ведь правда же, правда? — с надеждой спрашивает она у Вики. — Скажи, правда?

Неправда! Каждое утро со второго этажа доносится: «Махмуд! Махмуд!» Сказать, что неправда? Пионеру врать нельзя.