Мама теперь смеется, рассказывая историю с грибами, бегает из кухни в гостиную, из гостиной в кухню. Слуг нет — наконец-то можно похозяйничать самой.

Вика, обжигаясь, ест рассыпчатую картошку. Жаль, что молоко египетское: не коровье, а буйволиное, жирное. А так все как в Марфине, у бабушки Софьи.

Дядя Феликс рассказывает:

— Великая все-таки штука — самолет! На корабле не так: плывешь себе потихоньку на север. Александрия похожа на Фамагусту, Фамагуста на Пирей, Пирей на Констанцу, Констанца на Варну, и не замечаешь, как земля за бортом меняется… А самолет? Сел в Каир-вест, глянул с воздуха последний раз на пирамиды — ррраз! — и Москва. Изо рта пар валит, леса насквозь просвечивают, в экспрессе окна ледяные, и в них пятачки про-таяны. Будто на другую планету залетел… Шофер завидует: «Загорели-то как! Из отпуска, что ли? Скучно небось от теплого моря возвращаться?» — «Милый, говорю, в отпуск! А все теплые моря я на комок снега променял бы и не задумался!» Посмотрел на меня вот этак: «Перегрелся, думает, товарищ под кавказским солнцем».

— А я прилетела в первый свой отпуск домой, в Смоленск, — вспоминает. Настькина мама. — Иду по родному двору, где в На-стином возрасте каждый закут на коленях облазила, — и будто в первый раз его вижу. У самых дверей липа стоит. Ее молнией почти, у земли срезало, а из культяпки молодые веточки во все сто-роны — как девчонка-растрепа. Тридцать лет тут прожила и не видела. А вот — стою и реву: «Как же я без тебя жила, милая?»

— А самое странное, — говорит мама, — самое странное, что в России все на русском языке говорят. Да-да, ничего смешного… Здесь ты будто на необитаемом острове живешь, чужая речь тебя обтекает. Русское слово на улице вдруг услышишь — как током ударит… А в Москве еду в метро, люди кругом о своих заботах говорят — не для меня, между собой, — но я-то все понимаю! Как будто я всем им родня, будто я со всеми ними одной жизнью живу! А пока в России жила, словно и не замечала, что мы на одном языке говорим…