Зоя спокойно улыбнулась, и сказала:

— Срок настанет еще не скоро.

Сказала так уверенно, как будто бы знала. И звук ее слов внес удивительное успокоение в душу молодого человека. А Зоя ласково погладила края своего гроба, и сказала:

— И в этот ляжет кто-нибудь другой, не я. Мне почти жаль, — я к нему привыкла и запомнила узор его досок.

Все отчетливее с каждым днем понимал Ельницкий, что любит Зою. Он был уверен, что и она любит его. Их встречи были часты и радостны, их разговоры — доверчивы и ясны. Они иногда говорили друг другу «ты», почти не замечая этого. Но о любви своей еще молчали. Что-то удерживало Ельницкого. А Зоя спокойно ждала, терпеливая и уверенная, точно и в самом деле знающая все сроки.

Однажды Ельницкий спросил ее:

— Зоя,  ты  — мечтательница.  Но  в  этой мрачной обстановке можно ли мечтать о любви?

Зоя  посмотрела  на  него  внимательно и нежно, и голос ее был сладок и звонок, когда она говорила:

— На могилах цветут розы, над гробами возникает любовь. Мать земля сырая любит нас и тогда, когда мы цветем, и тогда, когда мы отцветаем. Она радуется и славит Бога каждый раз, когда рождается человек.

В  середине  декабря  однажды  Ельницкий  пришел  к Зое вечером. Горели лампы,  было  тихо.  Он  прошел в складочную. Зои было не видно. Он проходил мимо  гробов,  чтобы  сесть  у печки, погреться, подождать, — в передней ему оказали,  что Зоя дома. Взор его дотоле невнимательный, вдруг остановился на одном   гробу,  стоявшем  на  скамейке:  там  он  увидел  Зою,  вздрогнул  и остановился.

Девушка  спала,  лежа прямо на досках; ее голова покоилась на сложенных руках; губы нежно улыбались, и дыхание было безмятежно-ровное.

Ельницкий тихо позвал:

— Зоя!

Девушка открыла глаза.

— А, это — ты, — оказала она, приподнимаясь. — Сегодня я очень устала. А если очень устанешь, то всего слаще отдыхать на голых досках.