Естественно, что новой работы ему не поручали; в учреждении, где Мирза Манаф проработал тридцать лет, за ним числились теперь всего две папки, причем одна из них превратилась для него в источник совершенно новых и очень приятных ощущений. Если Мирзе Манафу захочется испытать удовольствие, он достанет папку из стола и займется этим непривычным делом. Сначала он прочтет название рукописи: "Письмо моей маме". "Письмо, - скажет Мирза Манаф, - письмо... Ну что ж, неплохо, пусть будет письмо..." Потом Мирза Манаф взглянет на имя автора: "Гелендар Шахин... Шахин... Буревестник - ишь ты!.. Потише летай, сынок, потише!.." Затем он прочитает начало, несколько фраз на самой первой странице, аккуратно подчеркнутые его собственной рукой. Прочитав эти несколько фраз, Мирза Манаф встанет - он в этом месте почему-то всякий раз встает, чтоб заварить чайку покрепче, - и, заваривая чай, с удовольствием будет бормотать себе под нос слова, которые уже заучил наизусть. "У меня ревматизм, мама, иногда кости ноют - сил нет... Это от той сырости, что у нас дома, и оттого, что в Баку очень влажно... И от твоих слез, мама..."

В этом месте нашего повествования непременно следует отметить, что, помимо скромности, Мирзе Манафу не в меньшей степени присущи были исполнительность и аккуратность. Если ему поручали новую работу, он никогда не мариновал рукопись в столе. Сказанное относится и к двум последним папкам, лежавшим сейчас у него в столе, причем судьба одной из них была уже, можно сказать, решена. Рукопись была просмотрена почти до середины; где следовало стоять галочкам, Мирза Манаф поставил галочки, где необходим был вопрос; на нескольких страницах он даже, по всегдашней своей привычке, сделал пометки арабскими буквами, что является лишним доказательством его, (то есть Мирзы Манафа) ответственного отношения к делу; тому же, что другая рукопись, подписанная "Гелендар Шахин", превратилась для Мирзы Манафа в источник нового, неведомого ему ранее удовольствия, есть, вероятно, своя причина, но это что-то уж очень сложное, и не исключено, что даже самому Мирзе Манафу было не очень ясно, чего ради застрял он на этих нескольких фразах про сырость и про кости.