- Карашо, карашо! - Бормочет.

- Совсем, старый хрыч, забыл русский язык. - Подумала Нюра. - Зря, видно, я его учила. Не способный оказался. Даром, что директор клиники.

Бабка от всех волнений и впечатлений устала, и стала злиться. А чего злиться-то. Дочка здорова, сама тоже, слава Богу! Радоваться надо. А Пауль и радуется. Люсеньку обхаживает. К себе всех на виллу зовёт. Шале они у австрияков называются, на манер швейцарских. И бабке с Люсенькой как-то его речь корявая всё понятней и понятней становится. Не совсем, оказывается, тупой к языкам этот Пауль.

- Сегодня восьмое марта! - Говорит почти по-русски. - Женский день. Будем праздновать. Теперь, - говорит, - можно. Долго мне с Вами увидеться не давали! Теперь-то Вы никуда от меня не денетесь!

Часа два до его шале ехали на машине. И вот, среди соснового леса, на горушке, видят бабка с Люсенькой свой родной дом. Как во сне. Даже лес почти тот же. Чуть их обоих инфаркт не хватил! Не зря фашист проклятый, сердце бабке обследовал. И ещё смеётся!

- Дом твой по брёвнышку и кирпичику разобрали, и самолётом сюда! Хохочет.

А внутри всё современное. Пауль только печку русскую оставил. Даже ванна с горячей водой появилась.

- Живи тут со мной, Нюра. - Говорит. - Сколько нам жить-то осталось?

- Да как же я дочку-то нашу брошу?

- Да она большая уже! И здоровая! Карашо! Мы, старики, ей не нужны! Смеётся Пауль, и Люсеньку обнимает. А та - вроде так и надо. - В гости к нам приезжать будет с зятем. Я ей на месте твоего дома новый выстроил. Трёхэтажный. Можно въезжать, и жить. Всё есть, и мебель, и телевизоры, и даже коза!

- Коза-то зачем?

- Козье молоко Люсеньке нашей очень полезно для лёгких. - Вот ведь фашист какой! Ну, как, скажите, с таким жить? Ведь даже русского языка толком не знает! А туда же - козу купил!

А если я расскажу, что у соседей бабки Нюры, что после продажи её дома жить богато стали, всё сгорело? Ещё через год, точно на восьмое марта.