Б а х. Обыкновенно, ты что.

К. с ю ш а. Я теперь все должна восстанавливать. Слушай. Я не знаю, ты это воспринимаешь, по-моему, как будто я тебя заставила. Ты же сам захотел. Я бросила мужа, бросила детей, ради чего, спрашивается? Что я, начальник тебе, подгонять, чтобы ты вошел во вкус? Лучше я буду одна.

Б а х. Зачем? Зачем?

К с ю ш а. Лялечку там без меня простудили.

Б а х. Да, я вспомнил.

К с ю ш а. Разойдемся лучше по-мирному, пока еще не поздно. Потом уже будет жальчей.

Б а х. Ну вот. Кобылякин говорит: "Вера, чаю". А она снимает с печки чайник и говорит: "Пусть Шишкин еще нарубит воды".

К с ю ш а. Молодец, Бах! (Пишет).

Б а х. А Лагунова спрашивает: "Почему нарубит?"

К с ю ш а. А потому что вода в бочке замерзла, а я не буду за свою зарплату ледорубом, отвечает секретарша Верочка. (Пишет).

Б а х. Ей сколько лет?

К с ю ш а (протягивает листок). У тебя склероз.

Б а х (читает). Верочке шестьдесят пять лет? Ты что?

К с ю ш а. Как шестьдесят пять? Слушай, а ты забыл, мы хотели посмешней. (Смотрит в листок). Не Кобылякин, а Кочубякин. Ты что вчера пил?

Б а х. Какую-то кислятину.

К с ю ш а. Напрасно я с тобой не пошла, я бы тебе не разрешила.

Б а х. Сестры помнят меня с Нинкой по прошлому году и с Ванечкой.

К с ю ш а. Конечно, не объяснять же. У них хорошая память, Они очень чуткие. Мы с Олегом у них были в позапрошлом году и с животом. Они сразу заметили, предложили сесть. Слушай, давай-давай-давай. А то Альма придет. Вот мне не повезло. Других целый день нет дома, а эта лежит и курит, читает какую-то дрянь в четырех томах. Ночью глубокой вчера смылась, я встала в четыре, ее уже нет. Проснулась в девять, она пришла вся мокрая, вешала свое полотенце. Вот, гляди! Том второй, третий и четвертый. Бах. А нельзя с ней поговорить? Так и так.