— Чем это? — спросил Ермий.

— Да как же, ты так глуп, что просишься, чтобы тебя пустили ночевать вдома людей высокородных и богатых! Видно, ты и в самом деле, должно быть,ничего в жизни не понимаешь.

Столпник подумал: «Это, пожалуй, вор или блудодей, а всё-таки онразговорчив: дай я его расспрошу, что мне сделать, где найти приют».

— Ну, ты постой-ка, — сказал Ермий, — и кто бы ты ни был, скажи мне,нет ли здесь таких людей, которые известны за человеколюбцев?

— Как же, — отвечает, — есть здесь и таковые.

— Где же они?

— А вот ты сейчас у их домов стучался и с ними разговаривал.

— Ну, значит, их человеколюбство плохо.

— Таковы все показные человеколюбцы.

— А не известны ли тебе, кои боголюбивы?

— И таковые известны.

— Где же они?

— Эти теперь, по заходе солнечном, на молитву стали.

— Пойду же я к ним.

— Ну, не советую. Боже тебя сохрани, если ты своим стуком помешаешь ихстоянию на молитве, тогда слуги их за то свалят тебя на землю и нанесут тебераны.

Старец всплеснул руками:

Что же это, — говорит, — человеколюбцев никак в своей нужде не уверишь,а набожных от стояния не отзовешь, ночь же ваша темна, и обычаи ваши ужасны.Увы мне! увы!

— А ты вместо того, чтобы унывать и боголюбцев разыскивать, — иди кПамфалону.

— Как ты сказал? — переспросил отшельник и опять получил тот же ответ:

— Иди к Памфалону.

Глава восьмая

Рад был отшельник услыхать про Памфалона. Стало быть, шёл он недаром.Но кто, однако, сам этот во тьме говорящий: хорошо, если это путеводительныйангел, а может быть, это самый худший бес?

— Мне, — говорит Ермий, — Памфалона и нужно, потому что я к немупослан, но только я не знаю: тот ли это Памфалон, о котором ты говоришь?

— А тебе что о твоем Памфалоне сказано?

— Сказано много, чего я не стану всякому пересказывать, а примета данатакая, что его здесь все знают.