- Наверно он хотел, чтобы я достала! Подожди, давай карман.

- Рая, что ты делаешь! Отпусти, чтоб я так был здоров...

Рая, взвизгивая: "Ой, я умру! Это - свечка? Это мягкое!", вытащила из брючного кармана переступавшего от щекотки и поднявшего сарайную пыль Гриши толстый огарок.

В сарае от солнечных лучей, просовывавшихся в каждую щель, было светло и хорошо, и - странное дело - хотя солнце светит всегда с одного какого-нибудь боку, лучи эти лезли со всех сторон. Они входили в щели стен и крыши и пересекались где хотели, потому что надо уметь устраиваться, а солнце в те годы умело, и раз уж попался кособокий низкий сарай, оно совало куда хотело плоские пыльные лучи, полосуя капище паука Симкина теплоносными своими саблями.

Сарайная дверь отворялась наружу, и потому наверно снаружи донеслись какие-то препирательства. Голос старика требовал, чтобы дверь открыл Аркаша, а тот отвечал, что не может.

- Ну? Я же держу весы, - настаивал Яша.

- Как я открою, если несу это?

- А кто тебе велел?

Рая отворила дверь, и спиною в сарай, громко сопя, вступил Яша с базарными весами о двух покрытых желвачной масляной краской весовых площадках. Вслед за ним, ставя ноги циркулем, неустойчивый, как покойник, Аркаша втащил на оттянутых вниз руках двухпудовую гирю.

- У меня же  б о л е з е н ь! Зачем издевательство? - выговорил он последние перед смертью слова. - Всё, я ее отпускаю! - И с ходу ткнул гирей в опилочную землю, однако рук от дужки не отлепил, а так и остался перегнутый пополам.

- Кому ты это принес? - потрясенно спросил однорукий Гриша.

- Он велел! Яков Нусимович! У меня теперь все задом наперед... держась за дужку, чтобы не стошнило, промычал Аркаша. - Сказал уравновешивать...