Когда Вера ездила в ОРС, она открывала магазин после обеда, в три часа. К этому времени и я пошел туда - и полюбопытствовать, и прикупить кое-что для стола. Я жил один, запасов у меня не водилось, поскольку их не водилось на прилавках, и я волей-неволей всякий раз после нового привоза тянулся вместе со всеми в магазин.

На крылечке гудела толпа, когда я подошел,- большей частью мужики, какие-то все невзрач-ные, нахохленные по-воробьиному и сморщенные - то ли от долгого дежурства на морозе, то ли верно, как говорят, присела мужичья порода. Но были и бабы - эти нынче ни в одном деле не отстают от мужиков. Улицу перегородили два лесовоза, водовозка, автобус и "Жигули". Едва я подошел и успел поздороваться - двери распахнулись, и люди - меня это удивило больше всего - не особенно толкаясь, словно бы ценя оказываемую им высочайшую милость и чувствуя торжественность момента, прошли внутрь и выстроились в очередь.

Нет, момент, пик его и слава наступили только теперь.

Первым в очереди оказался Колька Новожилов с КрАЗа. Сорок лет мужику, а ему все - и стар и млад - Колька.

- По сколь велено давать, Вера Афанасьевна? - первым делом поинтересовался Колька у продавщицы, еще не готовой, стягивающей на могучей груди тесемки халата.

- Чего - сколь? - притворилась она, что не понимает.

- Как чего?! "Калачиков".

"Пшеничную" здесь зовут "калачиками". Никакой другой давно не водится.

Толпа не успела затаить дыхание - Вера спокойно ответила:

- Хоть ящик бери. Жалко мне ее, что ли?

Народ зашевелился: вот ведь врут! Вот врут! Вот чего только не напустят, чтоб держать человека в раскаленных нервах!

- Тогда... тогда,- Колька растерялся и не знал, на что решиться.Тогда... пять штук.

Вера одним захватом брякнула перед ним пятью бутылками и щелчком стрельнула костяшками на счетах: тридцать и один рубчик.