Старичок выпил, крякнул и заторопился закусывать.

- Давно не пил, года три.

- Вы что, одинокий, что ли?

- Одинокий, - старичок кивнул головой.

- Плохо.

- Ничего... Я как-то не думаю об этом. Мне вот она, - кивнул он в сторону оркестра, где только что пела девушка, - дочерью, знаете, кажется. Люблю ее, как дочь. И ужасно боюсь за ее судьбу.

- Она знает тебя?

- Нет, откуда?

- Хорошо поет. Я не люблю, когда визжат.

- Да, да...

Детина отклонился от стола, гулко стукнул ладонью себя в грудь. Шумно вздохнул.

- Добрый шашлычишко.

- Вы - какие-то хозяева жизни. Я не умел так, - грустно сказал старичок.

Оркестранты опять взялись за инструменты. Опять вышла девушка, поправила микрофон.

Детина закурил.

- Пришла, - показал он глазами на нее.

Старичок обернулся, мельком глянул на девушку.

- Я не вижу. А в очках смотреть... как-то не могу, не люблю. Редко смотрю.

Девушка запела. Песенка была о том, как она влюбилась в молчаливого парня, мучилась с ним, но любила.

Детина слушал, задумчиво улыбался. Старичок опять ушел в себя, опять потух его взор и отвисла губа.

Девушка шутила, рассказывала, как она любила такого вот идиота, который умел произносить только "ага" и "ого". Хорошая песенка, озорная. Казалось, девушка про себя рассказывает - так просто у нее получалось. И оттого, что она рассказывала это всем, не боялась, казалась она такой родной, милой...

Детина ощутил в груди странную, горячую радость. Жизнь со всеми своими заботами и делами отодвинулась далеко-далеко. Остались только звуки ее, песня. Можно было шагать в пустоте, делая огромные шаги, так легко сделалось.

- Давай еще, батя! - Парень налил старичку и себе.

Старичок покорно выпил, закрутил головой и сказал:

- Это что же такое будет со мной?

- Ничего не будет. Мне тоже что-то жалко ее, - признался парень. - Поет тут пьяным харям.