Вот и сегодня утром, как показалось Фаддею Кузьмичу, он возводил напраслину на Щеглова, рассказывая, что тот записывает мертвые души в рабочие наряды и имеет тайный гараж за рекой, где прячет ворованные материалы и устраивает ночные оргии с нужными ему людьми. Эдакий "сатанинский прытон", убеждал Кривых. Утром Евсюков отказался взять у него пятистраничную жалобу на шершавой зеленоватой бумаге, сославшись на ревизию, которая недавно была у строителей и прошла вполне сносно, и посоветовал старику обратиться в ОБХСС. Кривых не на шутку начинал раздражать Фаддея Кузьмича. Но теперь... Теперь Евсюков не рискнул бы утверждать, что гараж и мертвые души -- пустая кляуза неугомонного деда.

Нет, совсем не хотелось Фаддею Кузьмичу встречаться с бдительным соседом, на чьей лоджии, с внешней стороны, он висел теперь -- пятками упираясь в холодную и острую плиту, а руками ухватившись за ограждение. Причина же, по которой Евсюков не решался изменить свое неудобное положение, заключалась в голосах, доносившихся из освещенной спальни третьего этажа.

Данила Фомич расхаживал по тесной комнате и что-то втолковывал своей старухе -- она сидела на стуле спиной к окну и кивала сухонькой головой, соглашаясь, очевидно, с рассуждениями мужа. Фаддей Кузьмич слышал через приоткрытую форточку лишь сплошное "бу-бу-бу" -- сердитое и низкое, крепнувшее, когда его мучитель приближался к окну с вялой тюлевой занавеской, и ослабевавшее, как только старик поворачивался к нему спиной и шел к столу, на котором лежали стопкой бледно-розовые листочки бумаги. Иногда Данила Фомич останавливался и гневно потрясал кулаком.