Нам могут указать, что государь и Голицын нередко принимали за благочестие ловко представленное притворство, за которым скрывалась порою гадость более противная. Не станем против этого и возражать: многие притворщики, без сомнения, делывали дела и хуже, но ни император Александр Павлович, ни кн. Ал. Н. Голицын, ни прочие благочестивые люди их века, которых позднейшая критика винила в недостатке так называемого "русского направления" и в поблажке мистической набожности на чужеземный лад, не были виноваты в том, что грубость их отталкивала от себя. Она и в самом деле противна. Привыкнуть к ней трудно, да и не дай бог, а без привычки её нельзя переносить, не угнетая в себе самых лучших своих чувств, на самой вершине которых в живой и благородной душе всегда будет стремление "поклоняться духом и истиною" Духу истины, иже от Отца исходит и живит мир.

Ни от государя Александра Павловича, ни от Голицына с их туманными идеалами нельзя было и ожидать, чтобы они, огорчась церковным бесчинством, обратились за поправлением этого горя к общецерковной помощи, т. е. к приходу, ибо это не было, как выше сказано, в их вкусе, да и — как мы видели из истории у Спаса в Наливках — приход действительно мог казаться очень ненадежным.

Следовательно, очень понятно, почему поправлять дела в 20-х годах поручили не приходам, а опять синоду же.

Что же сделал синод, которому Голицын передал трогательное огорчение государя и его желание "защитить народ от соблазнов духовенства"?

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ