Байрон больше всего боялся сойти с ума. Кривляющаяся рожа веселого Свифта пугала его даже на смертном одре. Однако он не хотел сдаваться так скоро.

- Кровопускание убьет меня, - сказал он через синий туман в лицо Бруно, - я слишком слаб, во мне и так мало крови, а вы хотите выпускать ее целыми тазами.

Миллинг взглянул на Бруно, Бруно взглянул на Миллинга.

- И все-таки мы настаиваем на этом, - сказал Бруно. - Вы стоите на грани воспаления мозга. С этим шутить нельзя. Вы и так бредили всю ночь не переставая.

Байрон посмотрел на ланцеты, лежащие на стуле.

- Неужели нет другого средства? - спросил он умоляюще. - Люди чаще умирают от ланцета, чем от пики.

Ответа он не слышал. Но сразу зазвенели ланцеты, блеснул и скрылся с глаз тазик, стоящий на кресле. Байрона подняли под руки и устроили на кровати сидя. В последнюю минуту он сообразил что-то и опять закачал головой, но слов его уже никто не слышал.

Миллинг аккуратно подобрал рубаху и обнажил сильную белую руку с синеватыми округлыми мускулами.

- Нет, нет, - крикнул Байрон.

Миллинг послушно отпустил его.

- Как хотите, - сказал он, - но за ваш рассудок я не ручаюсь.

- Вы - проклятая банда мясников, - крикнул Байрон через синий туман, застилающий ему глаза. - Вылейте из меня столько крови, сколько найдете нужным, и отвяжитесь.

Миллинг держал его руку выше локтя и следил, как на дно тазика, сначала струйкой, а потом частыми тяжелыми каплями падала вязкая, как смола, черная артериальная кровь.

VII

Семнадцатого апреля он бредил опять, и доктора, уже не спрашивая о позволении, выцеживали из него все новые и новые порции крови. К концу дня у Байрона побелели губы и заострился нос. Жар съедал его изнутри, и он безостановочно пил лимонную воду. Бред мешался с явью. Байрон думал о семье, Байрон думал о Греции. О Греции, которую он проклинал ежедневно, ненавидел иногда и которая была ему все-таки дороже всего: и семьи, и собственной жизни.