Там - это на вечере у Полозовых. Полозовы - это люди, у которых я никогда не бывал. Но сегодня я там буду.
- Сеньоры!- весело крикнул я.- Сегодня Рождество; сегодня все веселятся будем веселиться и мы.
- Но как?- грустно отозвался один.
- Но где?- поддержал другой.
- Нарядимся и будем ездить по всем вечерам,-решил я.
И им, этим бесчувственным людям, действительно стало весело. Они кричали, прыгали и пели. Они благодарили меня и считали количество наличных денег. А через полчаса мы собирали по городу всех одиноких, всех скучающих студентов, и, когда нас набралось десять весело прыгающих чертей, мы поехали в парикмахерскую,- она же костюмерная,- и наполнили ее холодом, молодостью и смехом.
Мне нужно было что-нибудь мрачное, красивое, с оттенком изящной грусти, и я попросил:
- Дайте мне костюм испанского дворянина.
Вероятно, очень это был длинный дворянин, потому что в его платье я скрылся весь без остатка и почувствовал себя уже совершенно одиноким, как в обширном и безлюдном зале. Выйдя из костюма, я попросил что-нибудь другое.
- Не хотите ли клоуна? Пестрый, с бубенчиками.
- Клоуна!- презрительно вскрикнул я.
- Ну бандита. Этакая шляпа и кинжал.
Кинжал!- это подходит к моим намерениям. К сожалению, бандит, с которого дали мне платье, едва ли достиг совершеннолетия. Вернее всего, это был испорченный мальчишка лет восьми от роду. Его шляпенка не покрывала моего затылка, а из бархатных брюк меня должны были вытащить, как из западни. Паж не годился - был весь в пятнах, как тигр. Монах был в дырах.
- Что же ты? Поздно! - торопили меня уже одевшиеся товарищи.
Оставался единственный костюм - знатного китайца.
- Давайте китайца!- махнул я рукой, и мне дали китайца. Это было черт знает что такое! Я не говорю уже о самом костюме. Я обхожу молчанием какие-то идиотские цветные сапоги, которые были мне малы, вошли наполовину и в остальной своей, наиболее существенной части торчали в виде двух непонятных придатков по обеим сторонам ноги. Умолчу я и о розовом лоскуте, который покрывал мою голову в виде парика и привязывался нитками к ушам, отчего последние приподнялись и стали, как у летучей мыши.