Казалось бы, мне рано бояться старости; возможно, дело и не в этом. Но в музее я как-то неожиданно сильно устал, мне хотелось попасть домой быстро, раньше, чем вернется из школы Гоша, мне хотелось с ним пообедать, мне казалось также, что у меня начинает болеть голова, а ногу слегка натерло, - словом, я придумал себе, видимо, целый ряд оправданий и сел в трамвай. Именно сел - трамвай был почти пустой, я не ездил им очень давно, мне казалось, что этот одиннадцатый трамвай всегда ужасно набит, я не ждал комфорта, и поэтому мне было очень хорошо. Мы проехали мимо рынка и мимо Гошкиной школы, позвякивая и подзынькивая, и на остановке в вагон вошли две девочки, прошли и сели прямо позади меня. Они были очень милые, эти девочки, я не разглядел их хорошо, но они мне понравились, они были похожи друг на друга, с такими кругленькими стрижками, обе в цветастых брючках, одна держала в руках какую-то попискивающую игрушку, что-то оранжевое, и время от времени извлекала из нее довольно резкий звук. Им было лет по четырнадцать. Мне оставалось ехать еще две остановки, мне было тепло, время шло плавно и аккуратно, в руке я держал проспект выставки, конечно, читать его не хотелось, хотелось смотреть в окно и слушать девчоночью болтовню. Но девчонки почему-то молчали. Потом одна вдруг сказала: "Это Аверченков". Я даже подпрыгнул, как подпрыгнул бы любой, произнеси его имя укоризненным тоном незнакомая маленькая девочка в практически пустом трамвае. Я даже дернулся, чтобы повернуться, но тут другая сказала: "Нет, Аверченков был на тренировке, ты же слышала." - "Ну, сказала другая, - это он так говорит. Но его же никто из наших не видел на тренировке." - "Я ему верю", - сказала ее спутница. - "А я нет, - сказала обвинительница, - это на него похоже. Он и ко мне лез, но ко мне, знаешь, сильно не полезешь, я чуть что - сразу по мозгам." - "Ну и дура", - сказала за моей спиной вторая девочка. "Сама ты дура. Нашла, в кого втрескаться. Ты потому и говоришь, что это не он, что тебе хочется на месте Летинской быть." Повисло молчание.