Горбунья не пришла. Мать сказал, что она хворает. "Ты мне не веришь?" Брови матери были сведены к переносице, лицо почерневшее, губы сухи. Мать не плакала.
Она наливала Лоили золотое вино с травами. Лоиль отказывалась от питья.
Она не помнила, приходил ли отец. Райнар не пришел. Выходит, он не любил ее. Не любил. Не любил.
... Пятна солнца дрожали на потолке, небо за окном было ослепительным. Шел студень. Лоиль впервые вышла из покоя. Только тогда она узнала, что верховная умерла.
Лоиль спрятала свое уродство в тяжелый бархат, глухой под горло на частых крючках; широкая юбка с треном, широкие рукава, сходящие на нет к запястьям, и ни искорки золота ни в ушах, ни на пальцах. Бледная, как снег, в золотой сетке распущенных волос, она шла, шатаясь. Она искала Райнара. Она побежала бы к нему, если б могла бежать; ни у кого не спросясь совета. Она встретила его на повороте коридора. где яшмовая колонна уходила к витой капители, и солнце било спереди и сбоку, и он шел в этом солнце - королевич со старинного гобелена, шел, как слепой. Лоиль угадала, что он бледен, что почти не похож на себя. Как после долгой болезни. И бросившись к нему, обняла и прижала к себе, согревая, и сердце билось у горла неровно и часто, и точно струна дрожала и ныла в больной груди.
- Мама!!
Потом увидел лицо Лоили, обращенное к свету, и отшатнулся.
- Я-а... не хочу никого видеть. Уйдите!
... темный коридор с осыпающейся штукатуркой, впереди за хрупкими дверьми пролом винтовых ступенек, и по бокам две чаши с огнем. Сверрир замер у стены. Лоиль загораживала ему дорогу.
- Ты хороший... ты добрый...