Зоя застонала, на сей раз искренне, ощутила, что Сергей догадался обо всем без слов - по тому, как крепко обнял ее, и пространство сошлось в одну летящую точку, и взорвалось, и рассыпалось сияющими брызгами. Потом они молча лежали рядом, и Зоя рассказывала о своих переживаниях, рассказывала своими пальцами, перебирающими его пальцы, щекой, прижатой к его груди и могла поклясться, что он все слышит и понимает, и приготовилась уже, вслух на этот раз, спросить, прощает ли он ее, но услышала равномерное посапывание - Сергей спал.

Он не проснулся, когда Зоя выбралась из-под его руки и отправилась на кухню курить. Она опять все придумала. Не существует того Сергея, которого она имела неосторожность полюбить. Впрочем, любви в чистом виде тоже не существует. Мы все себе выдумываем: за себя и за партнера. И если завтра она попробует объяснить это Маринке, та тоже не поймет, потому что по-своему представляет себе нормальные отношения, упрощая расстановку сил между полами до решения вопроса: хочет - не хочет. И уж, тем более, не верит в бессмертие отношений, связь для нее реальна, ощутима и всегда ограничена временем. А взять, к примеру, зоиного мужа Андрея, растворившегося в необозримых канадских далях, изъятого из зоиного сердца, но не из жизни волной эмиграции. Можно, наверное, добиться развода, можно "потерять" паспорт и выправить новый, без следов регистрации с неведомо где обретающимся Андреем, чтобы освободить место для нового штампа и нового мужа, но это не отменит того, первого, не уничтожит связи между ними, сохранит отношения до тех пор, пока жив хотя бы один из них, пусть бы они больше не увиделись вовсе. То же самое относится к Сергею, сколько бы ни продлились их отношения в "конкретном", как говорит Марина, выражении. Только поддержкой это не служит, потому что Зоя сидит на кухне совершенно одна, курит четвертую по счету сигарету, и не может придумать. Как договориться с самыми близкими, потому что они не видят, о чем нужно договариваться, они считают, что нет предмета для обсуждения, они просто живут.