Но будущего лета не стало, Веня вышел утром на кухню, Луиза молчала, по обыкновению последних лет. Как она допрашивала Сережу после поездки! То умоляла сказать правду, кто с ними, с ним и папой еще жил в гостинице, то пыталась запутать вопросами, как любят делать взрослые. Сережа лгал легко и изобретательно, это была дань отцу, крохотная дань, совсем не стоящая его, Вениаминова сияния, и от стыда за незначительность подношения, разумеется, ничего не говорил отцу о допросах матери и своей лжи. Так вот, отец вышел на кухню, мать глухо молчала, неприязненно расставляя тарелки для завтрака. Отец схватился за дверной косяк, между кухней и прихожей, захрипел, как-то странно, не так, как во время игры с Сережей, совсем маленьким, но Сережа помнил все, что касалось отца. Захрипел и стал приваливаться к косяку, сползать на пол, происходило это медленно-медленно, так медленно, что Луиза успела схватить в охапку Сережину куртку, Сережу, ботинки, вытолкать все это на лестницу, сказать: "Ступай к Вере Васильевне, пусть срочно идет к нам, и беги быстрей в школу". Луиза говорила спокойно, Сережа ничего не успел понять. Вера Васильевна, соседка с нижнего этажа, однако, заквохтала, заголготилась, что там еще можно проделать в народном духе? Сережу, тем не менее, обсмотрела: правильно ли завязал шнурки, застегнул ли куртку, как будто он маленький, противно, ей Богу. И понеслась, всплескивая локоточками, ручками наверх, в их квартиру с незапертой дверью. А Сережа пошел в школу, а что оставалось делать, он же не знал. А вечером отца уже не было.