Мы повернули назад, прихватили Песков, и когда поравнялись с одним одноэтажным деревянным домиком, то я сказал:

- Вот в этом самом доме цензор Красовский родился!

- Врешь?

Я соврал действительно; но так как срок, в течение которого мне предстояло "годить", не был определен, то надо же было как-нибудь время проводить! Поэтому я не только не сознался, но и продолжал стоять на своем.

- Верно, что тут! - упорствовал я, - мне Тряпичкин сказывал. Он, брат, нынче фельетоны-то бросил, за исторические исследования принялся! Уваровскую премию надеется получить! Тут родился! тут!

Постояли, полюбовались, вспомнили, как у покойного всю жизнь живот болел, наконец, - махнули рукой и пошли по Лиговке. Долго ничего замечательного не было, но вдруг мои глаза ухитрились отыскать знакомый дом.

- Вот в этом самом доме собрания библиографов бывают, - сказал я.

- Когда?

- Собираются они по ночам и в величайшем секрете: боятся, чтоб полиция не накрыла.

- Их-то?

- Да, брат, и их! - Вообще человечество все...

- Ты бывал на этих собраниях?

- Был однажды. При мне "Черную шаль" Пушкина библиографической разработке подвергали. Они, брат, ее в двух томах с комментариями хотят издавать.

- Вот бы где "годить"-то хорошо! Туда бы забраться, да там все время и переждать!

- Да, хорошо бы. При мне в течение трех часов только два первые стиха обработали. Вот видишь, обыкновенно мы так читаем:

Гляжу я безмолвно на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль...

А у Оленина (1831 г. in 8-vo) последний стих так напечатан;

И _г_лад_к_ую душу _д_ерзает печаль...

Вот они и остановились в недоумении. Три партии образовались.

- Ужинать-то, по крайней мере, дали ли?

- Нет, ужина не было, а под конец заседания хозяин сказал: я, господа, редкость приобрел! единственный экземпляр гоголевского портрета, на котором автор "Мертвых душ" изображен с бородавкой на носу!