Вдова сидела у окошка, затянутого тюлем. Она была в верблюжьем свитере, облегавшем ее несколько полные, ленивые формы. Русые волосы заплетены по-утреннему в косу. Миловидное, румяное лицо ее задрожало от испуга при виде Гирькина. Он поспешно сказал:

- Студент, земляк вашей Варвары. Здравствуйте, Софья Ивановна!

Вдова перекрестилась. Передохнула:

- Ох, напугал! Да ты самовар-то поставь. Бережнее ставь. Варвара вот шваркала его, шваркала, он и потек. Студент? А не врешь? Какой же ты студент - советский, нынешний?

- Я, Софья Ивановна, беспартийный, смирный.

- Ну, слава тебе, господи.

Гирькин осторожно поставил самовар и попятился к двери, будто до того заробел, что не уйти. Комната была низенькая, в два окошечка, загороженная вещами до последней возможности. Гардеробы стояли ребром к стене, на них сундуки, между ними - рукомойник, далее - столик и зеркало, далее деревянная кровать с перинами чуть не до потолка.

"Ух ты, черт, - подумал Гирькин, - какая симпатичная обстановка!" И ноги его сами прилипли к некрашеному полу. Минута была боевая: закрючить вдову так, не выходя за порог, чтобы к ночи, в крайности завтра с утра, уплотнить ее.

Вдова заваривала чай и тихим, покойным голосом ругательски ругала Варвару:

- На кухню боюсь зайти: оскалится, проклятая, - ну чистая "луканька"! Металлическую посуду помяла, горшки все с трещинами. Постоянно грозится: в комсомол, говорит, запишусь, вас за Полярный круг угоню. Этим от нее только и обороняюсь. - Вдова махнула косой, указала синими глазами на горящую лампаду перед угодником, где чернели лики в ризах. - На Моховой намедни встретила вот тоже студента. На нем - звезда, и перчатки, бесстыдник, из рукавов вытянул, как когти. Страшно стало и днем-то по Москве ходить... Женатый?

- Что вы, Софья Ивановна! - проговорил Гирькин, облизывая губы. - Я даже вкуса этого не знаю. Молодой еще.