- Народ скажет какую... - проговорил Довгаль. - Скажет ясно и понятно...

- А меру надо было тебе высказать, Лука! - сказал Брусенков Довгалю, когда тот сел за стол. - Говорил ты ладно, но не до конца. Он ведь крепкий, Власихин. Ты, может, и не знаешь, какой он крепкий! Его сперва надо отделить от его же слов, от всяких воззваний, как овечку от стада. После уж, когда он один останется...

И Брусенков поднялся и громко повторил то, на чем кончил Довгаль:

- Ясно и понятно! - повторил он. Замолк на минуту.

- Он-то непонятный, Власихин сам... - сказали на площади.

На этот голос тотчас отозвался другой:

- Стрелить его - враз понятный сделается!

Брусенков подтянул рубаху, поясок на поджаром своем туловище, поднял руку. Откашлялся.

- Товарищи! Правильно было сказано - уже понятно все. Но как обвинительная речь поручена мне...

Огибая дом главного штаба, появился верховой с берданкой за плечами. В нем тотчас узнали дозорного со Знаменской дороги.

Дозорный спешился перед крыльцом, бросив повод на шею невзрачного пегого мерина, и, припадая на одну ногу, приблизился к Брусенкову. Должно быть, эта неровная походка пожилого, не совсем здорового человека и торопливость, с которой он двигался, весь его значительный вид тотчас объяснили, зачем он прискакал, почему спешит.

Он не сказал ни слова, а на площади уже закричали:

- Мещеряков прибыл!

- Главнокомандующий!

- С армией, или как?

- Так точно, Мещеряков, товарищ главнокомандующий прибыли! отрапортовал дозорный на всю площадь.

- Видел его? Сам? - спросил Брусенков.

- Как тебя вижу! Стал на Увале... Оглядывает местность и коням дает отдых. Сейчас квартерный его будет, после, ввечеру, прибудут сами.

- С армией? Или с отрядом только?

- Может, и не с армией. Но - много их. Вершние все. Вооруженные сильно!