- Ну, ну, что ты. Ты же боец, комсомолец. Перестань сейчас же.

- Перестать-то можно, знамо дело, - усмехнулся в бороду лесник. - Да токмо и она жить перестанет, факт. Ведь животное, оно ведь тоже, как человек: и есть ей, и пить, да и радоваться тоже нужно. А на цепи, да в закуте - одно расстройство, да гнет душевный, вот и вся недолга. Так что пущай гуляет, авось не сбегет.

- Это еще как сказать, - полковник одернул китель, встал из-за стола. Выпустить такого матерого преступника под его честное слово, по-моему, безрассудство. В честное слово рецидивиста верить!

- А почему бы и нет? - пробормотал Соловьев, стряхивая пепел в маленькую костяную пепельницу. - Я, Федор Иваныч, Витьку Кривого еще с пятидесятых годов знаю. По семеновскому делу он проходил. Парень он, конечно, отчаянный, но... что-то в глазах хорошее есть. Должен вернуться. Я верю.

- А я нет! Нет! - закричала Полина, отталкивая обнимавшего ее Геннадия. - Все твои слова и клятвы - ложь! Ложь! Ты год назад мне то же самое говорил, а после что было? Не помнишь?! Так вот тебе, негодяй!

Она звонко ударила его по щеке и выбежала из комнаты.

Понизовый ветерок легко и порывисто прошелся по полю. Колосья ожили, зашумели. Стоящие поодаль березки качнули молоденькими макушками. Еле заметная пыль поднялась над проселочной дорогой. С одиноко стоящей на краю березняка сосны взлетела большая ворона, вяло шевеля черными крыльями, спустилась на снег и подошла к трупу летчика. Он лежал по-прежнему ничком, правая рука сжимала заиндевевший пистолет, левая намертво вцепилась в припорошенный снегом планшет. Ворона вспорхнула, опустилась на кожаную спину летчика и осторожно клюнула его в забитый снегом затылок. Сверху сорвался легкий снежный ком, рассыпался на ветру, который вновь ожил, качнул огромные листья пальм, погнал по морю белые барашки.

Вьющиеся над молом чайки, почувствовав ветер, закричали громче. Окрепший прибой смыл с розовато-белого песка выстроенную Сережкой крепость и унес в море.

Королев отстегнул ремень, устало потер переносицу: