В красивую деревянную трость, на которую он опирался, был вмонтирован длинный, тридцатисантиметровый стилет. Эту трость ему подарил в больнице старинный друг по институту, Мишка Фомин, ещё в те же самые, студенческие времена незаметно переквалифицировавшийся в работника "невидимого фронта". Пускать в ход это необычное оружие Михаилу не приходилось, но к трости он привык и не расставался с ней, хотя давно уже не хромал. После контузии журналист плохо воспринимал любое волнение, у него начинали жутко трястись руки, и он вцеплялся в ручку своего «посоха», стараясь скрыть это от чужих глаз.

Проклятая рамка, конечно, зазвенела, но лейтенант сделал разрешающий жест и, рассовав по карманам свою мелочёвку, и подхватив сумку, Шалимов прошёл в зал накопителя. Почувствовав на себе заинтересованные взгляды ожидающих, Михаил отошёл в сторонку, и остановился около большого оконного стекла. Мигали цветные огни самолётов, жемчужными нитками вытягивались ожерелья взлётной полосы, пронзительный свист разогреваемых двигателей даже в помещении давил на уши. Но Михаил не обращал внимания на эту привычную картину. В черном зеркале ночного окна Шалимов разглядывал самого себя. Высокий, плотного сложения мужчина с вихрастой, наполовину седой шевелюрой и такой же расцветки бородой смотрел на своё отражение устало и равнодушно. Михаил ещё в больнице отпустил бороду, чтобы скрыть следы ожогов на лице, да так к ней привык, что уже не мыслил себя скоблящим по утрам подбородок бритвой. Этот новый облик делал его гораздо старше своих тридцати девяти лет, но на это ему было уже наплевать. Главное что он в душе чувствовал себя столетним стариком.

Прежний Шалимов умер. Со стороны это было незаметно, журналист казался всё таким же деловым и остроумным. Лишь всё тот же Фомин в разговоре с глазу на глаз высказал то, что не заметили другие.

— Да, прогорел ты, брат, до тла прогорел. Один пепел остался.

— Верно, тёзка, — согласился Михаил. — Не тот я уже. Одна зола. Живу по привычке. Потому что умирать не хочется.