Проезжая по знакомым улицам Шалимов испытал странное чувство изумления, на гране шока. Ангарка совсем не изменилась, наоборот, всё те же длинные улицы с потемневшими от времени домиками, статуя Ленина перед бывшим райкомом, растерявшая привычные черты лица из-за многократного наслоения краски. На памяти Михаила Ленин был и коричневый, и золотой, и зелёный. Сейчас, очевидно с последними веяниями в сексуальной сфере, его выкрасили в голубой свет. Остановив машину среди единственного района пятиэтажек, журналист расплатился с шофёром и тут же понял, что попал в глупое положение. Он не знал куда идти. Писем он не писал давно, всё ограничивался телефонными разговорами, и на новой квартире брата, полученной Витькой лет пять назад, не бывал никогда. Более того, он даже не помнил адрес брата. Полистав записную книжку и убедившись, что это так и есть, Михаил недовольно мотнул головой и пробормотал себе под нос: — Дожил, нечего сказать.

После короткого раздумья Шалимов отправился искать дом сестры. Автобус в этом районном центре, носившем гордое наименование "посёлок городского типа", ходил один, примерно раз в сорок минут, так что дожидаться его

Михаил не стал, а отправился пешком на своих искалеченных, но все еще надёжных ногах.

Путешествие это оказалось полезным. В который раз журналист убедился, что в России трудно хоть что-то изменить к лучшему. Всё тут осталось по-прежнему, ничего не изменилось: те же дома, те же улицы, даже асфальт на тротуаре оказался всё тот же, уложенный в его, Шалимова, детские годы, и знакомый до каждой трещинки. Только и дома, и деревья, всё словно стало ниже ростом и выцвело, как изображения на слабо закреплённой фотографии.

Возведённый в штурмовые тридцатые годы несуразно длинный посёлок был словно зажат двумя заводами, на одном из них пилили древесину, на другом из оставшихся опилок гнали первоклассный технический спирт, благополучно употребляемый для пития доброй половиной сибиряков.