- Парвус! - орал он. - Гад ты, Парвус! Тоже затею придумал! Я... поверил, как родному... поперся, как козел... Другой бы позвал - в жизни бы не пошел! А теперь тебе глотка воды для друга жалко. Да дайте же пить, уроды!

Конечный, шедший впереди всех, оглянулся, хмыкнул и продолжал идти.

Неудобная, выжженная солнцем одноколейка могла бы все же сократить их путь, но с нее пришлось сойти. За поворотом неожиданно обнаружилось убогое подобие станционной будки. Возле будки отрешенно стояла лошадь, впряженная в телегу-развалюху. Кучером сидел цыган средних лет. Он флегматично пускал дым сквозь редкие желтые зубы и щурился из-под картуза на солнце. За спиной его, в телеге, копошилось что-то живое, скрытое мешковиной.

Никто и не заметил, как Конечный взял на себя роль поводыря. Едва завидя цыгана, он резко свернул со шпал в гущу кустарника. Ни один не возразил, хотя и пришлось продираться сквозь хитросплетения ветвей, какие-то колючки и крапиву. Не радовала даже желанная тень. Яшин часто оглядывался, ища оставшегося позади цыгана, а Парвуса под левый глаз ужалил слепень, и рябая рожа после этого вконец обезобразилась.

Но вот кончился кустарник, а Бориков все не замечал в Конечном намерения остановиться. Бориков сел на тропу и заявил, что если ему не будет дан глоток воды, он умывает руки.

- Чем это? - ехидно осведомился Рюгин.

- Хоть ссаньем. Надоело. Совсем вы, мужики, охренели, - сообщил Бориков, усаживаясь поудобнее. - Так не договаривались.

- На, жри! - Конечный швырнул ему бутылку минеральной, но Бориков, не ожидавший этого, зазевался, и бутылка глухо ахнула о землю. Благодарная почва немедленно впитала все, что вылилось, и быть бы тут драке, не укажи Яшин на далекие постройки, дрожавшие на жаре вместе с воздухом.

- Дом! - сказал Яшин. - Еще чуть-чуть. Во-он там, видите? Напиться-то уж дадут.

Посмотрев на лицо Борикова, Конечный, уже готовый было вскинуться, передумал и лишь покачал головой с досадой.