Превыше всего Виктор Бориков ставил свои независимость и интеллект. Одно, как он умозаключал, обусловливало другое. Подчинение посторонней воле казалось ему невыносимо стыдным делом. Поэтому он, по сглаживании остроты переживаний, так и этак старался истолковать свою потребность в сильной руке. "В конце концов, - рассуждал он, - меня никто не заставлял. Мое желание было первично. Я и сам понимал, что дальше так продолжаться не может. А профессор - что ж! Что такого в его гипнозе? Никакого насилия. Всего лишь метод. Я воспользовался профессором, как пользуются ложкой или вилкой. Если надо удалить зуб - смешно горевать о потере независимости". И он успокаивался, с гордостью представляя себя нынешнего со стороны: чистый, элегантный, талантливый, деловой. А иначе и быть не могло.
- Родненьки! Спаси вас Господи! . . Долго болела... пенсию не дали... Подайте Христа ради...
Виктор Бориков осуждающе смотрел на старуху-нищенку, ковылявшую в черепашьем темпе по проходу. Не то чтобы он не верил в Бога. Нет, наличия высших сил он не отрицал, только вот считал, что относиться к ним надо соответственно. Знамениям, мистическим откровениям он не доверял, считал их блажью, умышленным обманом или предвзято истолкованными психотическими реакциями. Высшие силы на то и высшие. Богу - Богово. Далеко же можно заехать, если на них оглядываться. Почитать за откровение какой-нибудь чих. Философствовать можно до посинения, а истина все равно останется скрытой.