- Но есть же и общечеловеческие страсти?

- И да и- нет. Отелло был ревнив по-африкански и задушил невинную Дездемону, потом зарезался, называя себя "собакой". А у меня был приятель, сосед по имению, тоже преревнивый; он перехватил раз пись-мо, писанное к его жене и притом очень недвусмысленное; в припадке ярости он употребил отеческую исправительную меру, приобщил к ней всю девичью, отдал в солдаты лакея - и помирился с женой. Ревность - одна страсть, но похожа ли она в бешеном мавре и в нравоучительном приятеле? До некоторой степени можно натянуть себя на пониманье чуждого положения и чуждой страсти, но для художественной игры этого мало. Поверьте, так как поэт всюду вносит свою личность, и чем вернее он себе, чем откровеннее, тем выше его лиризм, тем сильнее он потрясает ваше сердце; то же с, актером: чему он не сочувствует, того он не выразит или выразит учено, холодно; вы не забывайте, он все же себя вводит в лицо, созданное поэтом.

- О чем это вы так горячо проповедуете? - спросил, входя в комнату, один известный художник.

- Вот кстати-то, как нельзя больше; решайте нам вопрос, занимающий нас; мы единогласно выбираем вас непогрешающим судией.

- Много чести. В чем же дело?

- Во-первых, скажите, видали ли вы русскую актрису, которая бы вполне удовлетворила всем вашим требованиям на искусство?

- Которая была бы не хуже Марс, Рашель?

- Хоть Аллан и Плесси.

- Видел, - отвечал артист, - видел великую русскую актрису; только я ее сужу без всякого сравнения; все названные вами актрисы хороши, велики, каждая в своем роде, но как их искусство относится к той, которую я видел, не знаю. Знаю, что я видел великунУ актрису и что она была русская.