Исчез Тамбов. Летит на Питер поезд, гудком охрипшим время разодрав. Колеса бьют по рельсам: "Скорость. Скорость!" Душа кричит: "Гуд бай, гуд бай, май лав!" Багряный ветер не осушит слезы, не охладит мою больную грудь, не повернет к Тамбову паровоза - ни колесо, ни рельсы не загнуть. О, как осилить расставанья муки? Как воспарить в сонм дремлющих светил? Любовь моя, к тебе тяну я руки: - Где ты сейчас? Где утренний кефир? По сторонам несутся ввысь перроны, мешаясь с пеной желтой полутьмы. Я весь в огне трясусь между вагонов, смотрю в их зев, а снизу - смотришь ты. В руках кефир. В глазах сплошная мука. В просвете ног мелькают тени шпал. " Вот до чего доводит нас разлука", - подумал я и замертво упал.

СПРИНТЕРЫ

Им в груди ветер дул попутный. Они бежали к цели задом по прелой скатерти лоскутной прошитой времени снарядом. Сияла цель им в отраженьях набухших влагой облаков, как обещанье воскресенья монет на поле Дураков. О складки пятки спотыкались. Колени двигались не в лад. Виновных тени отсекались, а все когда переругались, к чему забыли зарекались со старта пятиться назад.

Не так ли мы сквозь катаклизмы идем "вперед" - к капитализму?

* * *

Сопьюсь я рано или поздно, склонится верба надо мной, а мир пугающе не познан, а шар всё крутится земной. Грохочут будни пятилеток, горит мартеновская печь. Мой школьный друг, мой однолеток на старый мир вздымает меч. Парторги планами набиты, от обязательств пухнут рты. Ильич из золота отлитый им щурит глазки с высоты. Лишь я, отсталый, как колхозы, не возопил: "Вперёд, друзья!" Быть может, жизнь напрасно прожил... Быть может, просто спился зря...

* * *

Ласково зовут тебя "Сивухой" Или просто "Чистою слезой" Сколько бед: блокаду и разруху - Люди пересилили с тобой.