Бураковский, кажется, тоже кого-то видел в последний миг, только вот трудно вспомнить, кого же?

Умывальник находился в коридоре. Наверное, раньше в келье стоял таз с рукомойником, монах умывался и потом молился. Мужик он был молодой, крепкий. Старому дали бы комнату попросторнее.

Бураковский умылся, побрился и продолжал думать о монахе, который ведь тоже умер, хотя что значит "тоже", если Бураковский живой, из пореза на его подбородке выступила капля крови, и он одеколоном ее прижег.

Сосед уже проснулся, смотрит ласковыми живыми глазами.

- Я здесь когда-то был в пионерском лагере, - улыбается Бураковский. Было мне двенадцать лет. Я тогда влюбился.

- Хороший будет денек, - говорит сосед. - Ноги болят от лыж. У тебя не болят?

- Честное слово, влюбился... Ну я пошел завтракать. Догоняйте.

После завтрака Бураковский взял лыжи и поднялся по укатанной темной дороге на гору. Внизу среди снега чернели сосны. За полосатыми столбиками ограждения шел обрыв. На противоположном склоне поднимались трещиноватые меловые отроги. Дорога вела к лесничеству и летним пионерским лагерям. Правда, там, наверху, не было удобных спусков, но Бураковскому уже наскучили привычные маршруты на крутом берегу реки. Сквозь редкие облака сильно пробилось солнце, заблестела зернистая корка наста вдоль обочины.

Девочку звали Люда. У нее были большие глаза и толстые губы. Бураковский отворачивался, когда она ловила его взгляд. Рядом с ней он становился беспокоен.

Дорога поднялась выше монастырских башен, и маленький поселок внизу сделался виден со всей своей темной геометрией на фоне снега. Вскоре дорога выровнялась. Бураковский стал на лыжи и пошел между высоких тонких сосен, которые запомнил маленьким.

Нет, сизоворонку они увидели не здесь. Сейчас он находится еще далеко от лагеря, а тогда отряд шел как бы навстречу ему нынешнему, сейчас бы они встретились вон там, возле сухого дуба. Этот дуб сгорел в сорок третьем году, когда здесь шли бои. Он был совсем серым, уже без следов обугленности.