Поначалу сборища на площади Маяковского носили исключительно "культурно-оппозиционный" характер - политики они не касались. Исключение составлял Илья Бокштейн, который едва ли не сразу перешел к политике и делал это с дерзостью, смущавшей даже его не слишком осторожных товарищей. Он, как древнерусский юродивый, слонялся возле памятника и заговаривал на самые острые политические темы с первым встречным, кто появлялся; более того, когда обеспокоенные комсомол и милиция стали присылать на площадь дежурных дружинников, Илья Бокштейн стал проповедовать и среди них тоже. С кем он только ни говорил! Когда впоследствии активистов с площади Маяковского судили втроем, то "у нас с Кузнецовым, - заметил Осипов, - почти не было свидетелей обвинения, зато весь процесс заняли показания свидетелей Бокштейна".
Интересно, что в то время национальный вопрос вообще не занимал какого-то места в сознании молодежи с площади Маяковского, и единственным, кто заразился национальным вирусом, оказался Бокщтейн - причем вирусом великорусским!
- У него сильно звучала струна великорусского мессианизма, - говорил Осипов, - это мне запомнилось как нечто совершенно чужое. И он первым стал обращаться к слушателям со старинным обращением: "Господа!" Тоже казалось удивительным: какие же мы господа, мы - товарищи друг другу, это власти господа!
В общем, когда Бокштейна все же забрали - это не произвело особенно сильного впечатления на его товарищей. Если человек, несмотря на дружеские предостережения, лезет в тюрьму, что с ним делать?