окурков, сдвинутые стулья - противный беспорядок покинутого людьми

праздника. В холодец вставлена крышка от папиросной коробки, на ней

написано: "Ушли к Кругловым. Догоняй".

Записка как записка, но почему-то Гущин изменился в лице и слишком

поспешно бросился к двери...

Спящий Гущин вздохнул, как застонал.

Возле него сразу оказалась Наташа

- Сергей Иваныч, вам нехорошо?

Гущин не ответил, он опять дышал ровно и спокойно.

К Наташе подсел поэт Гржибовский.

- Так он подцепил тебя на улице?

- Нет, это я его подцепила, - спокойно прозвучало в ответ.

- Вот не знал за тобой такой привычки!

- Я тоже не знала.

- И все-таки это свинство - так одеваться! - с бессильной злобой сказал поэт. - Сейчас не военный коммунизм.

- Странно, - сказала Наташа, - я даже не заметила, как он одет.

- Обычно ты замечаешь.

- Ну да, когда нечего больше замечать.

- Почему ты злишься? - горько спросил поэт.

- Я? Мне казалось, это ты злишься.

- Скажи, только правду. Чем мог тебе понравиться такой вот пыльный человек?

- Мне с ним надежно. Не знаю, как еще сказать. Я чувствую себя защищенной.

- А со мной беззащитной?

- Ну конечно, ты же боксер перворазрядник, можешь уложить любого, кто ко мне пристанет. Но я не о такой защищенности говорю.

- Может, он скрытый гений?

- Думаю, что он хороший специалист. Знает свое дело.

- И все?

- Это немало. Мы знакомы с тобой лет семь, а ты все тот же: начинающий поэт, актер-любитель и боксер-перворазрядник. Так начнись же как поэт, или стань профессиональным актером, или, на худой конец, - мастером спорта.

- Ты никогда не была жестокой, отчего вдруг?...

- Мне не приходилось никого защищать. А ты вынудил меня это делать.

Гущин вздохнул, открыл глаза и сразу зажмурился от