- Послушайте, кто вы? - недоуменно говорит Гущин.

- Да Маша, неужели не узнаете? Я же писала вам...

- Боже мой, но ты же была девчонкой!.. Откуда все взялось?

Гущин прислонился к стене.

- Я ждала тебя. Ох, как я ждала тебя. Я так и жила тут у двери все последние дни.

- Ничего не понимаю... Ты говоришь так, словно... Чушь какая-то!..

- Я люблю тебя, Сережа. Я влюбилась в тебя, как влюбляются девчонки в старшеклассников. А потом ты ушел на войну, и я любила тебя все больше и больше, и сходила с ума от страха, и плакала по ночам. Твоя мама знала, что я люблю тебя, она давала мне читать твои письма. Я их все сохранила.

- Мама тяжело умирала?

- Нет. Я все время была с ней. Она не думала о смерти, она ждала тебя и умерла, как заснула.

Они идут по коридору, длинному, захламленному коридору коммунальной квартиры, на стенах висят корыта и старые велосипеды.

- У меня нет ключа, - возле своих дверей вспомнил Гущин.

Маша достала ключи и открыла дверь. Гущин вошел в комнату, где прошло его детство, отрочество, юность, где некогда жила счастливая семья, а теперь осталась пустота. Комната была прибрана, занавески подняты, и солнце щедро ложилось на белую крахмальную скатерть стола, на цветы в кувшине, на бутылку "Рислинга", на яблоки и консервные банки с яркими этикетками.

Гущин посмотрел на этот бедный праздничный стол, на цветы, на девушку, устроившую ему эту встречу, он увидел, какая она худенькая несытая, увидел трогательные потуги придать нарядность поношенному, стираному платьишку, и полюбил ее на всю жизнь.

...Слезы стоят в глазах не спящего и не меняющего своей

позы Гущина. А небо за окном уже по-ленинградски светло,

прозрачно, ночь покинула комнату, вновь видны цветы и

фотографии, рисунки и гравюры.

С большой фотографии, висевшей на стене в изножии постели, прямо в лицо Гущину устремился твердый, светлый взгляд молодого человека лет двадцати пяти.