-- Упала прямо против дома Заболоцких. Убило у Рабиновички козу; оторвало ногу старухе Мирошенко, ее повезли на подводе в больницу, и она умерла по дороге, дочь убивается так, что слышно за четыре квартала.

Вечером зашел к Борису Исааковичу доктор Вайнтрауб. Вайнтраубу было шестьдесят восемь лет. На нем был надет легкий чесучевый пиджак, косоворотка расстегнута на жирной груди, поросшей седой шерстью.

-- Ну как, молодой человек? -- спросил Борис Исаакович.

Но молодой человек тяжело дышал, одолев лестницу, ведущую на второй этаж, и лишь вздыхал, показывая на грудь. Потом он сказал:

-- Надо ехать, говорят, последний эшелон с рабочими сахарного завода уходит завтра. Я напомнил инженеру Шевченко -- он обещал прислать за вами подводу.

-- Шевченко у меня учился, отлично успевал по геометрии, -- сказал Борис Исаакович, -- его нужно попросить взять из нашего дома раненого Вороненко, которого дней пять назад жена нашла в госпитале, и Вайсман с ребенком -- муж ее убит, она получила извещение.

-- Не знаю, будет ли место, ведь несколько сот рабочих, -- сказал Вайнтрауб и вдруг заговорил быстро, обдавая собеседника своим тяжелым, горячим дыханием: подумать только, шестнадцатого июня девятьсот первого года я приехал сюда. -- Он усмехнулся: - И вот совпадение: в этом доме, в этом самом доме я был сорок один год тому назад у своего первого пациента --Михайлюк отравился рыбой. С тех пор кого я только не лечил здесь -- и его, и жену, и Яшку Михайлюка с его вечными поносами, и Дашу Ткачук, еще до того, как она вышла замуж за Вороненко, и отца Даши, и Витю Вороненко. И так буквально в каждом доме. А-а, ну-ну! Дожить до того дня, чтобы нужно было бежать отсюда. И скажу вам откровенно, чем ближе отъезд, тем меньше во мне решимости. Все кажется -- останусь. Пусть будет, что будет.

-- А у меня все больше решимости ехать, -- сказал учитель, -- я знаю, что такое езда в переполненной теплушке для человека восьмидесяти двух лет. У меня нет родственников на Урале. У меня ни копейки нет за душой. Больше того, -- он махнул рукой, -- я знаю, уверен даже, что не выдержу до Урала, но это лучший выход - умереть на грязном полу грязной теплушки, сохраняя чувство своего человеческого достоинства, умереть в стране, где меня считают человеком.