И расстегнутый сверху халат.

Губы. Липкие, липкие, липкие.

И постель, и торшер, этот взгляд.

И зрачки, как из бархата черного,

И бокал, что стоит на столе,

И глаза, как из золота темного,

И огни на прозрачном стекле.

Потолок и ковер, и движения,

Мягкий волос и жар на руке,

Встреча взглядов и глаз на мгновение,

И щека на горячей щеке.

Лоб горячий и губы шершавые,

Слов куски и потерянный сон.

Снова утро и инеи ржавые,

Новый день, светофор, телефон.

Январь-февраль, 1971. Москва

x x x

Володе В-кому

В подвалах каземата

Сидим мы день и ночь;

Часы бегут куда-то,

Уходят сутки прочь.

Все так же сырость пахнет

И ползает паук,

И где-то эхо ахнет

И оборвется вдруг...

Здесь мокрые постели

И груды кирпичей,

Всю пищу крысы съели,

А входы без дверей.

Мы паром пропитались,

И с нас течет вода,

Мы с кирпичем срастались,

Мы камень навсегда.

Мы призраки немые,

И бродим в тишине,

Мы ночи спим большие

И видим дом во сне.

Но нам не нужен ветер

И листья не нужны,

Не будем жить при свете,

Молчать без тишины.

Зачем нам, черным глыбам,

Идти на белый свет,

Бросать приманку рыбам,

Мурлыкать "да" и "нет".

И сколько б ни просились,

Мы к людям не уйдем:

Мы не для них родились

И не для них умрем.

Умрем среди обвалов,

Не закрывая глаз,

И несколько завалов

Похоронят и нас.

Зима, 1970-1971. Москва

x x x

В степи заброшенной и жалкой

Шумят ветра и снег идет,

И, неба беспросветной свалкой,

Буран - пастух - снега пасет.

А где-то там, в туманной дали,