Заиграла гармошка, и надтреснутый голос фальцетом вывел томительный куплет частушки. Потом голоса рассыпались, отдалились, стало очень тихо. Во дворе три раза прокричал петух. Странник сел на кровати, свернул папиросу, осторожно закурил в кулак, роняя искры на пол. Докурив и пригасив окурок в цветочном горшке, он подождал немного, встал, подошел неслышно к печке, потолкал Настасью, послушал: та тихонько посвистывала носом.

Тогда Иоанн решительно вышел в сени, крепко притворил за собой дверь и, чувствуя холод и дрожь в животе и ногах, вытянул руки, медленно двинулся к тому месту, где спала Люба.

Нащупав постель, он прилег с краю, сдернул тонкое одеяло, скользнул руками под сорочку и всосался в губы. Люба проснулась, вздрогнула, вывернула лицо из-под бороды, ударила странника в грудь и вскрикнула. Иоанн навалился на нее всем телом, зажал рот рукой и зашептал:

- Что ты, что ты, я это... Не бойся, я это...

- Пусти, бродяга! Богомолец чертов, пусти! - невнятно сказала Люба и, вырвавшись, села, зажав рубашку в коленях.

- Погоди... Женюсь на тебе, не шуми ты, послушай, что говорю... - зашептал он. - Женюсь, хоть завтра... Бороду сбрею, в колхозе буду работать... В баню схожу, - добавил он, вспомнив, что давно не мылся в бане. - Иди ко мне, приласкаю...

- Мама! - крикнула Люба, соскакивая с постели и прижимаясь к стене. Отойдешь ты от меня, черт поганый? - старалась она за грубостью скрыть свой ужас перед ним.

- Я тебя любить буду! - тоскливо шептал странник, чувствуя уже, что ничего не выйдет. - Я здоровый, молодой, сила во мне мужская кипит... Бороду хоть сейчас сбрею! Ты подумай, ребят-то нынче в колхозах совсем нет, пропадешь или за вдовца выйдешь, на детей... Иди сюда, ну! Хочешь, в землю поклонюсь?

- Мама! - опять крикнула Люба. - Да что же это!

В избе послышался шорох.

- Тише ты! - шикнул на нее странник. - Ухожу, ухожу, будь ты проклята, ведьма, сатана...