- Кто ты? - был ему первый вопрос, но он не отвечал, и тогда принесли вина и воды, и влили в рот старику. Он очевидно оживился, от вина отказался, воду пил долго. Случившийся рядом врач сказал, что человек очень истощен голодом, и перекармливать его нельзя. Но старик неожиданно ясным, глубоким голосом отвечал, что задерживаться в городе он не станет, что он расскажет свою историю и будет надеяться на то, что ему позволят продолжить свой путь и умереть так, как он хочет. И он попросил, чтобы привели писца, и его слова остались бы для людей. Этому тщеславию сначала ухмыльнулись: будет вспоминать старый хрен, как жил и как не жил, а нам мало что слушай, так еще и пиши! Но приплыл-то он все же с севера, да и через лес, а о лесе никаких сведений в городе не имелось. Поэтому бургомистр Дебелий твердой рукой пресек разброд и шатания, и своему личному секретарю Флопп Девайсу приказал записать все. Старик благодарно посмотрел на Дебелия, еще раз глотнул воды и начал повествование внятно и раздельно, как объявляют приговор:

- Я маг Леса Кин Нагата. Я служил стихии воды и предал ее...

***

- Да что ты несешь! - я вскочил. Нагата поседел за две недели. Он становился все более хмурым, ел мало, и совсем не улыбался. Я пытался разворошить его душу так и эдак, но не сумел. Маг оставался хмур, и видно было, как рвется там, внутри, его сердце, и никакая иная боль от этой его отвлечь не могла. А почему, я не понимал.

Вот и снова он завел тот же разговор.

- Сядь, пожалуйста, ученик, - сказал мне Кин точно так, как когда-то, в Ущелье, в школе, когда мы оставались, словно бы для того, чтобы всыпать мне розог, а учились физике. Ожог от Синей Плети, то бишь от молнии, я получил именно тогда, неловко цапнув кондесатор, но красивый шрам так и не пригодился мне ни разу.