Забор рядом с поселковой чайной; хороший забор - высокий, плотный, дающий отличную тень; и трава под ним мягкая и словно специально посаженная для того, чтобы Ульян Тихий положил на нее голову. Спит Ульян. Даже храпит на виду у всех прохожих. Лохматый, грязный, оборванный.

Возле Ульяна стоят четверо мальчишек, женщина и двое подвыпивших мужчин, которые, слегка покачиваюсь, изучают Ульяна. Один одет в гимнастерку и галифе, заправленные в белые шерстяные чулки, другой - и просторном костюме с диковинно широкими брюками. Женщина с такой горечью смотрит на Ульяна, словно оп ей родной человек.

Полдневное солнце полыхает в небе, тени прохладны, коротки; небо ясное, голубое, высокое. Серый баклан с острыми крыльями парит, повертывается, кидается к воде, поднимается к солнцу. Карташево отдыхает, работает по домашности, спит в душистых палисадниках. Выходной день!

Ульян скрипит зубами, стонет.

- Не меньше литра употребил! - говорит тот, что в галифе. - Может, и поболе.

Бочка, а не человек. Я пол-литры стравил в себя, и - будет! Человек завсегда должон норму знать!

- Не бреши! -усмехается мужик в широких штанах, тощий и длинный. Стакан поверх пол-литры выгрохотал!

- Это, кажись, было! Стакан, это правильно! Значит, семьсот, а ничего, не пьяный!

- Пьяный! - убежденно говорит тощий. - Ты, парень, здорово пьяный!

- Все могет быть! Со стороны виднее, дядя Герман! - охотно соглашается тот, что в галифе. - Он теперь, братцы, здеся до утра. Вот от этого пьяницы и образуются. Коли ты пьешь, а ночуешь дома, это ничего, это можно, дядя Герман. А вот ежели под забором... - Он повышает голос, покачивается. - Вот ежели под забором - значит пьяница.

- Ты тоже раз под забором... ночевал! -упрямо замечает тощий.

- Раз не считается. Оплошка вышла! Вот я и говорю, дома лучше ночевать. Опять же кровать, утром с жинки соленого огурца вытребуешь...