На другой день после свадьбы все это и случилось,

Илья по привычке поднялся рано, вышел ко двору.

Солнце еще не взошло, густой тяжелый от росы подорожник дымился головки хромовых сапог Ильи сразу же потемнели.

Вспомнив свое, приятное, он заулыбался, сладко, так, что хрустнуло в плечах, потянулся. И тут же увидел Максима. Тот стоял у своего дома, прислонившись к забору - как косой столб.

- Максим, закурить есть? - крикнул Илья. Он перешел через дорогу, засмеялся, увидев кислое лицо приятеля. - Ты что это квелый какой? Перебрал вчера? А я, видишь, как огурчик.

Максим молча подал кисет и сложенную по-солдатски, гармошкой, газету, деланно усмехнулся:

- Как с фронтовичкой? Сладко?..

В первую минуту Илья просто не понял намека - этого он мог ждать от кого угодно, только не от Максима, который сам еще недавно поглядывал на Анну и не позже, как вчера, гулял на их свадьбе.

Рыжеватые брови Ильи удивленно приподнялись, к щекам медленно прилила кровь. Не спеша переложив кисет в левую руку и прикусив губу, он ударил Максима; тот, стоявший в ленивой несобранной позе, упал как подкошенный.

- Ну? - выжидательно спросил Илья, не разжимая стиснутого кулака.

Максим поднялся, отряхивая штаны, потер красное вспухшее ухо и виновато посмотрел в зеленые, напряженные глаза Ильи.

- Правильно съездил. От обиды я это... ляпнул.

- Закуривай, - Илья протянул Максиму его же кисет, оторвал от газеты на закрутку себе, - А плясал ты здорово!

- Ну уж, здорово...

Вот тут на них и налетела бабка Анисья. Она, должно быть, видела короткую неравную схватку и, бросив у колодца пустые ведра, помчалась восстанавливать справедливость.

- Вы что ж это делаете, а? - застыдила она их, размахивая сухонькими руками. - Перепились, что ли? Или ва войне не намахались?