Пролетают зеленые щиты-указатели, конторские комплексы, склады, бензоколонки. За зеленью, подальше от шоссе - игрушечные башенки молельных домов; в Лейквуде попадаются русские луковки, приделанные прямо поверх обычного жилого строения.
Сами дома в нашем пригороде - 'субурбии', по виду как прибалтийские дачки на кавказской природе, а по ценам - российские сравнения не годятся.
Сравнительно новый иммигрант, я ловлю себя на том, что смотрю на ландшафт уже, как на прейскурант, будто ценники пришпилены на фронтоне каждого дома: этот - тысяч двести, а этот - за полмиллиона.
- ...Хвей зэр, я не артист, чтобы стричься дороже десятки, - продолжает Боб.
Даже, не зная английского, я бы его понял.
Так, пожимая плечами, говорили мой отец, его друзья, дядя Фройм из Брагина.
Кажется, что бы Боб не сказал, он огрызается и петушится, будто бы повторяет в подтексте один и тот же мотив, ту же фразу: - Хвей зэр! А я знаю?
Скоростной парквей, по которому мы едем, я переименовал в честь Боба в 'Азохунвей Парквей'.
Бобу два года до пенсии. Дети - взрослые; с таким трудом заработанный домик, вдруг, стал ненужно большим и вся большая жизнь ненужной... К выходу на пенсию в Америке готовятся, казалось бы, всю жизнь; и всякий раз она - горькая неожиданнность. Так что, мы не особенно распространяемся с моим попутчиком на пенсионные темы.
Недавно у подъезда комфортабельного кондоминиума я видел похожего на Боба пенсионера. Без адреса, не обращаясь ни к кому в частности, он сообщал в пространство: - До чего прекрасный денек. Что за день! Не знаю только, что делать сегодня с моей жизнью. 0 работе мы тоже говорим не много. Я знаю, что Боб - редкий специалист по анализу риска в бизнесе, иначе держать бы не стали, но разговоры про работу - разве что о сменах руководства и о тутошней перестройке - как правило, о неожиданных сокращениях.