- Как! - вскричал авиатор. - Вы знакомы с этой историей?!

- Более того, я... эм... написал об этом повесть, - смущенно пробормотал я. - А вы не читали?

Теперь настала очередь смутиться Юрию Игнатьевичу.

- Увы, все свободное время Юрия Игнатьевича поглощает техническая литература, - пришел ему на выручку Гена.

- Не до повестей, право! - Пилот смущенно продувал носом левый ус.

- Однако "этрих"! - воскликнул я. - Помнится, вы не летали на этой системе.

- Фон Лерхе, добрый мой приятель, подарил мне этот аппарат к... - Юрий Игнатьевич улыбнулся смущенной и милой улыбкой и развел руками. - К двадцатилетию, господа. Это было в пятнадцатом!

В течение всего нашего разговора "Жигули" и "этрих" стояли нос к носу и как будто о чем-то беседовали. Малолитражка стрекотала на холостом ходу, а моноплан тихо пошевеливал лопастями своего пропеллера, похожими на весла индейских каноэ. Должно быть, у них нашлась общая тема для разговора. Может быть, свечи, может быть, масло, может быть, тосол...

- Итак, я рад, друзья! - вновь не сдержал я своих эмоций, но тут же вспомнил некую странность и повернулся к Гене. - Однако, Гена, вы, кажется, сказали в начале нашей встречи некую странную фразу. Почему вы не хотели вовлекать меня, вашего старого - надеюсь, я не преувеличиваю - друга, в какую-то историю, которую вы назвали нелепой? Поверьте, дружище, мне интересно все, что связано с вами, а истории, которые вначале нам кажутся нелепыми, очень часто впоследствии принимают форму магического кристалла.

- Да, я знаю, - вздохнул пионер. - Что ж... - Он посмотрел вверх, на крышу, и тихо спросил своего верного кота: - Ну как? Варит?

Шуткин вспрыгнул на трубу, заглянул в нее, сморщился и утвердительно чихнул.