Трофимов решил помочь доктору без лишних церемоний приступить к трудной теме.

- Нагрузки, да, да...- подхватил было его слова Константин Павлович, но тут же, словно жалея упускать возможность пообщаться с кинематографистом, опять заговорил про кино.- Все-таки, целеустемленность удивительная у вас. Я имею в виду не конкретно вас, то есть, а вообще - у вас у всех, у людей из вашего круга. Поступать в институт столько лет - это надо чувствовать призвание в себе, тягу! Это надо все поставить на кон!..

- Да нет, доктор. Вроде бы, я не такой... упертый,- разве что по молодости, когда-то. Работа, в сущности, как работа. Особенно - на телевиденье: самый натуральный конвейер. Даже скучно.

- Ну, хорошо,- сказал доктор, хлопнув ладонями по ручкам кресла.- Мы отвлеклись. За дело!- Он поднял голову и прислушался. Из окна не доносились больше детские крики.- Можно начинать,- решил он.- Сядьте поудобнее, Виктор Васильевич. Так. Старайтесь смотреть мне в глаза. Слушайте мой голос.. Я буду считать. Один,.. два... - ступни ваших ног теплеют... Три, четыре,.. пять. Тепло появилось в руках... Шесть, семь... Не отрывайте взгляда, смотрите в глаза. Восемь, девять...

Виктору Васильевичу плохо верилось в возможность того, что он способен поддаваться гипнозу. Состояние это он никогда не испытывал, и хотя вынужден был теперь безотрывно глядеть прямо в зрачки Кузнецову, точно парализованный ужасом кролик на кобру, на самом деле подобным кроликом он себя ни в коей мере не ощущал. Ему стало казаться странным, как не понимает этого доктор?  Почему он продолжает отсчет с такой необъяснимой настойчивостью, с самоуверенностью, на которую не имеет ни малейшего права?  Когда доктор позволил закрыть глаза, Трофимов испытал облегчение: с закрытыми глазами можно было о чем-нибудь своем думать, исчезала боязнь увидеть в лице Кузнецова, симпатичного, в принципе, парня, первые признаки растерянности от неудачи. Глубоко запрятанные признаки неудачи. Глубже... Тридцать семь, тридцать восемь...

... Монетка кувыркалась внизу, уходя глубже и глубже в воду. Там, под бледно-зеленой толщей, в страшной глуби, она создавала прерывистые серебристые всполохи. Должно быть, это длилось минуту, а ее все еще было видно. Наконец, она вильнула вбок и ее заслонил от взора черный шершавый борт судна.