- Ты и в молодые годы был такой... ершистый, - робко заметила она.

- Помнишь, значит... Это хорошо... Так вот, много я врагов себе нажил этой своей прямотой, пока не понял, что поговорка "горькая правда лучше сладкой лжи" оправдана разве что только в медицине, когда врачи ставят диагноз больному. Огромное большинство людей не любит, когда им в лицо говорят горькую правду, когда указывают на их ошибки... Впрочем, я отвлекся...

- Ничего, - сказала она, - говори.

- Так вот, скажу тебе прямо. Жили мы с тобой давно, это верно, так обернулось, что расстались, не будем сейчас вспоминать и искать виновного, ни к чему это, быльем поросло, как говорится...

- Да, - произнесла она, боясь шевельнуться, сесть поудобнее в кресле, хотя уже ясно чувствовала, как затекли и болят ноги в одном положении.

- Ты вот о детях говорила... - продолжал он. - Мы с покойницей женой лет двадцать назад... Она уже отчаялась, да и я переживал очень, уже ясно было, что ребенка ждать бесполезно... Вот, значит, мы и взяли мальчонку из приюта, воспитали... Когда жена умерла, ему семнадцать исполнилось... К жене был очень привязан... Знал, конечно, что не родной он нам, разве, живя среди людей, такое скроешь? Да и мы сами не особенно старались скрыть это, ведь ему уже почти три года было, когда мы его взяли к себе... К чему тут в кошки-мышки играть? И разве это главное, разве главное - скрыть от него, что он был неродной? Глупости это... А как жены не стало, уехал он от меня. Ты, говорит, будешь пенсию получать, проживешь, зачем я тебе, да еще неродной?... Вот так вот. Казалось, все старался для нею делать... Да чего там! - он досадливо махнул рукой. - Поначалу места себе не находил. То нас было трое, то враз совсем один остался. Переживал очень, справки наводил... Но человек-не собака, его возле себя не удержишь... - он помолчал, и она не прервала его молчания, и только после продолжительной паузы он заговорил снова.