Где на него дров напасешься? Но стоял на удивление жаркий август, - такого в Петрограде не упомнят, казалось, что холода никогда не наступят, - а двухэтажный этот особнячок был уж больно хорош: с анфиладами комнат и уютным залом с хорами для музыкантов. Видно, не один бал задавался в этом зале, кружились на вощеном паркете пары, гремела музыка, но за два года паркет потускнел, висела по углам паутина, серыми стали оконные стекла, и теперь ребята наводили в особняке порядок.

Настя, секретарша Зайченко, подоткнув юбку, мыла полы, а Глаша с ведром и тряпкой в руках стояла перед окнами, не зная, как к ним подступиться.

Окна были без переплетов, из толстого цельного стекла. Для того чтобы их открыть, нужно было отщелкнуть внизу медный шпингалет с бронзовой львиной головой вместо ручки и другой чуть ли не под потолком.

Степан покосился на Глашу и спросил:

- Ну?.. И долго ты так стоять будешь?

- Да... - протянула Глаша. - Попробуй, достань!

Степан придвинул к окну круглый стол с выложенными на столешнице узорами, на стол взгромоздил пуфик с пестрой обивкой, сказал Глаше:

- Погоди! - и вышел из комнаты.

Внизу, у лестницы, стояла вешалка на длинной ножке. Степан аккуратно выломал ножку и понес ее наверх. Взял из рук Глаши мокрую тряпку, обмотал ножку от вешалки и кивнул на пуфик:

- Лезь!

Глаша потрогала пальцем блестящие полоски узоров на круглом столе и сказала:

- Поцарапаем...

- Делов-то! - отмахнулся Степан. - Понатыкали чего-то... Лезь, говорю!

Глаша скинула ботинки, поддернула юбку и полезла на стол. Степан увидел ее голые колени, покраснел и отвернулся.

- Держишь? - спросила Глаша, забираясь на пуфик.

- Держу, - ответил Степан, нашаривая за спиной ножки пуфика. Нечаянно он тронул подол Глашиного платья, отдернул руку, будто обжегся, разозлился, буркнул: