- В натуре, пьяный, что ли?
Тащат здоровенный сейф. Нет, бросают. Снова поднимают и тащат назад. "Идиоты, - им кричат, - тупорылые". В белых волнах парят хлопья сажи, летают возбужденные молодые голоса. Отрывистые команды, беготня, треск и скрип.
- Ермолаев! Ер-рмолаев, мать твою!
- Строиться повзводно!
- Школа милиции, строиться повзводно. Доложить о готовности.
- Кочеулов! Расставьте посты по периметру площади.
- Где Ермолаев? Кто-нибудь видел Ермолаева?!
- Да здесь я, товарищ лейтенант, за кустом. Живот у меня свело.
Кочеулов, выходя из дыма, машет ему рукой: ко мне.
- Что, надышался?
Совсем скоро это проходит...
...Митя лежит возле высокого бордюра ливневки, который назвал про себя арыком - в кино про басмачей они как раз такого размера. Уткнул ствол в темноту, уперся локтями. Лежать неудобно, ноги выше головы. Но Стодеревский скомандовал: "Принять положение для стрельбы лежа, так незаметней". Он уже не ждет выстрелов. Каким-то особым солдатским нюхом понял: ничего такого не будет. Под ним холодные камни, над ним яркая луна, чересчур большая и близкая. Иногда он оборачивается, перекатывается набок и разглядывает голубоватое зеркало фасада, аккуратно простреленное крест-накрест вместе с перекошенным отражением луны.
БТРы разъехались. Одни отправились прочесывать город с приказом отлавливать вооруженных людей, другие - вытаскивать несчастливый 202-й. Офицеры ушли в здание горкома. От недавнего наваждения остались неприятная клейкая зола, покрывшая все тело, и банальная усталость. Холодные камни, луна, некий город Шеки.